Посвящается крылатой Ниагаре.
ЛюдиЯ никогда не хотел, чтобы кто-то смотрел мне вслед, понимал мою речь и пользовался этим. Я в своих выступлениях, деяниях никогда не желал внимания, я хотел быть услышанным, но меня не слушали, а лишь взирали со скукой. Я никогда не хотел понимать и их, в свою очередь, и пользоваться этим преимуществом. Поэтому я истошно изучал новые языки, много, жадно, подолгу; но и на них меня понимали, и я понимал других. Я делал то, что не не могли сделать одни, но находились другие, кто мог оценить мою работу. Я изучал то, что не понимал никто, но дураки находили даже в этом изъяны. В-общем, нечего мне было делить с людьми и я не искал их компании. А то, что я хотел оставить при себе, было слишком человеческим, принадлежало человеку, пропахло, пропиталось всей его сущностью, потому что всё это было создано по его образу и подобию.
Поэтому, в один из обычных, ничем не отличавшихся друг от друга дней, я решил, что в мире людей, с людьми ничего иного и никогда не сделаешь. Невозможно создать что-либо большее, будучи ограниченным клетью человеческой сущности. Только там, где их нет, и можно сделать, найти, открыть что-то не принадлежащее этому миру, что-то нечеловеческое.
Сделать, что-то своё. Жить по-своему.
Так я ушёл от людей. И скитался, не зная крова, регулярной пищи, сна, пока не нашёл скалу, высокую, отдалённую и крутую скалу - воплощение отчуждения и одиночества. Я взобрался на неё, не задумываясь о последствиях: о том, как мне придётся добывать себе воду, огонь, пищу. Мне было достаточно каменных, глухих сводах совсем крохотной пещерки над головой и - главное - отсутствия человека.
В первую ночь мне было очень неудобно спать на каменной постели. Трудно отказаться от человеческих обычаев. Но и это было мне под силу. Кроме того, помимо проблемы организации своего быта, желудок требовал хоть и скудной, но пищи. А к пище требовался огонь, дарующий тепло. Конечно, я понимал, что куда лучшую пищу могут дать лучи Солнца, да роящиеся мысли. А знания и гармония давали бы уют и тепло. Но не всё сразу. К организации своей жизни стоит подходить последовательно.
Так, спустившись к подножью, я набрал хвороста, застелил им пол пещеры, из остатков развёл костёр. Я поел набранными по дороге ягодами и фруктами. Так, в последствии, это и стало основой моего быта. Я не стал обращать внимание на смену дня и ночи. Глаза мои привыкли к постоянной дымке, окружающей скалу. Я думал над многим: как устроен мир, сколько энергии Солнца я впитываю, и сколько я отдаю ему. Во всём должно быть равновесие, но ведь энергию я трачу на передвижение? Я отдаю её земле, по которой я хожу. Но отдаёт ли равноценно ли Земля моей энергии Солнцу? Чтобы не вносить непорядок, я стал тратить меньше сил, и, по возможности, полировать каменные глыбы, которые бы отражали свет, а то, что мной перерабатывалось, отдавалось меньшим насекомым. Меньшие насекомые ловили больших. Некоторых я ел. С некоторыми мы ели вместе.
Казалось бы, подобная идиллия должна была довести меня до просветления, но к моему удивлению, я не мог отказаться от своей животной сущности. Животная сущность примитивна и низка, но искренняя, в отличие от людской. Мне, конечно же хотелось помимо растительной пищи пищу и животного происхождения. Но, как существо высокоорганизованное, я контролировал свои желания. Этого было достаточно. До тех пор, пока я не научился ловить помимо жуков и насекомых добычу покрупнее: в ловушки грызунов, примитивными, архаичными орудиями обезьян и человека - копьями и палками - зазевавшихся куропаток.
Мой быт постепенно стабилизировался, всё меньше приспособлений и удобств мне требовалось, я смирил свои желания, человеческое ушло прочь в океане свободной информации и гармонии, и я отдался во власть волн времени и размеренных размышлений, едва нарушаемых еще значащими первородными желаниями.
( Read more... )